Николай Алексеевич Маклаков
(1871—1918)
министр внутренних дел.
Допрос Н.А.Маклакова. Читать...
Родился в семье врача-окулиста, впоследствии профессора офтальмологии Алексея Николаевича Маклакова и его жены дворянки Елизаветы Васильевны Чередеевой (ум. 1881). Братья: Василий (1869—1957), адвокат, член Государственной думы от города Москвы; Алексей (1872—1918) — профессор Московского университета, офтальмолог. Потомственный дворянин.
Окончил историко-филологический факультет Московского университета.
Служил в Министерстве финансов. Служил по финансовому ведомству, был податным инспектором в г. Юрьеве Владимирской губ. С 1894 переведен в Москву сверхштатным чиновником для особых поручений при Московской казенной палате. С 1894 — податной инспектор в Суздале, с 1898 — во Владимире, с 1900 — начальник отделения Тамбовской казенной палаты.
с 1902 директор Тамбовского губернского попечительного комитета о тюрьмах. 24 марта 1906 назначен управляющим Казенной палатой в Полтаве. Был председателем комиссии по украшению города по случаю юбилейных торжеств в связи с празднованием 200-летия Полтавской победы. П. А. Столыпин представил энергичного чиновника Государю и тот с 7 июня 1909 был назначен и. о. Черниговского губернатора, где проявил недюжинные административные способности, и через полгода был утвержден в этой должности. В 1911 Государь посетил Чернигов, чтобы помолиться у мощей прославленного в Его царствование свт. Феодосия Угличского. Порядок в губернии порадовал Императора
В 1909 году пожалован в звание камергера Двора. Действительный статский советник (1911). В 1912 на выборах в IV Государственную Думу в губернии провалились октябристы — друзья Гучкова. Находился в конфликте с черниговским земством, которое обвиняло его в давлении на выборы в Государственную думу IV созыва.
Непростые отношения с местным земством обострились до крайности. В С.-Петербург была отправлена депутация с прошением об отставке губернатора, дело дошло до того, что забастовку объявили местные предводители дворянства. Государь поступил мудро. Чтобы остудить страсти, Он освободил Маклакова от должности губернатора, но назначил его 16 дек. 1912 управляющим делами Министерства внутренних дел.
Вероятно, именно в это время император принял решение назначить Николая Алексеевича министром внутренних дел. Новый премьер В. Н. Коковцов отверг эту кандидатуру, и царь не настаивал. Министром стал кандидат Коковцова — А. А. Макаров. Однако неудачная для правительства кампания по выборам в Думу в 1912 году стала главной причиной нового кадрового решения. Так 41-летний Николай Маклаков стал управляющим МВД. 27 декабря 1912 года Николай II написал в дневнике: «Утром принял Маклакова на полчаса. Превосходное впечатление производит он своим правильным взглядом на вещи, своею честностью и откровенностью». Для личного дневника императора это была исключительная по своей развёрнутости характеристика. Личному благоволению со стороны Николая II не мешало даже негативное отношение Маклакова к Распутину.
Назначение состоялось, несмотря на упорное сопротивление председателя Совета Министров В. Н. Коковцова, который не без оснований опасался, что Маклаков, тесно связанный с влиятельным правым деятелем кн. В. П. Мещерским, станет препятствовать проведению правительством либеральной политики. Однако Государь настоял на своем, заявив Коковцову, что после неоднократных встреч с Маклаковым пришел к выводу, что он «человек очень твердых убеждений, но чрезвычайно мягкий по форме». С 21 февр. 1913 Маклаков стал министром. 27 мая 1913 ему было пожаловано придворное звание гофмейстера. Газеты давали следующую характеристику Маклакову: по убеждениям — крайне правого направления; твердый монархист; выступает за Думу — законосовещательную, но не против самого по себе существования Государственной Думы, т. к. она была учреждена по Высочайшему повелению; всех, кто левее правых октябристов, считал «врагами Отечества»; полагал, что в управлении внутренними делами России необходимо, чтобы правительство было «хорошо осведомлено обо всем, что творится в стране, чтобы оно имело друзей среди учащейся молодежи, среди рабочих, среди крестьян, среди чинов и войска»; выступал за то, чтобы «власть полиции» с внешней стороны была подчинена строгой и законной дисциплине. Хорошо знавший Маклакова по совместной службе П. Г. Курлов давал ему такую характеристику: «истый монархист по убеждениям, искренно и горячо был предан Государю Императору и готов был действительно положить все силы на служение своему Монарху и родине». «Близкое знакомство с Н. А. Маклаковым оставило во мне впечатление как о чистом и прекрасном человеке», — писал Курлов. Государь был очень доволен своим министром. А. А. Вырубова вспоминала: «Маклаковым Государь был очарован и говорил: “Наконец Я нашел человека, который понимает Меня и с которым Я могу работать”».
Достаточно неожиданное назначение молодого губернатора сразу породило его сравнение со Столыпиным. В думской среде считалось, что Маклаков метил в премьеры и вполне мог ориентироваться на националистов и даже правых октябристов. Новый управляющий министерством начал демонстративно ужесточать контроль над своим ведомством и демонстрировать большое расположение к населению. Так, он сразу посетил петербургский полицейский участок и обратил внимание на невероятную тесноту арестантских камер. Газетами было отмечено, что министр внутренних дел сделал это впервые за 40 лет. Маклаков занял покровительственную позицию в отношении рабочих по Ленскому делу, и в результате Совет министров решил прекратить против них соответствующее разбирательство.
Своим товарищем Маклаков назначил московского губернатора Владимира Фёдоровича Джунковского, пользовавшегося популярностью как в правых, так и в либеральных кругах. Прогрессистское «Утро России» ликовало: «Как мало требуется для представителя власти для того, чтобы обеспечить за ним известную долю общественных симпатий! Личной корректности, отсутствия «импульсов» и уважительного отношения к закону». По занятии новой должности Джунковский демонстративно издал приказ по Отдельному корпусу жандармов с указанием проявлять «сердечность к населению». Товарищ министра добился ликвидации полицейской агентуры в армии и учебных заведениях, а также отставки её покровителя директора Департамента полиции С. П. Белецкого. Не случайно в Департаменте полиции нового министра невзлюбили. Последний начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачёв считал, что «Маклаков был человек весьма поверхностный, недостаточно вдумчивый, решавший большие государственные вопросы, как говорится, с плеча». Директор Департамента полиции в 1915-1916 годах К. Д. Кафафов вспоминал: «Маклаков был человек несомненно даровитый и, в частности, обладал, по-видимому, фамильным свойством, прекрасным даром речи, хотя сам не любил ораторов, в особенности думских. Кроме того, новый министр был человек по существу добрый и отзывчивый, таковы были его положительные качества. Но были и отрицательные, и при том весьма крупные. Прежде всего, несмотря на свою молодость и внешнюю подвижность, это был неврастеник чистой воды, и благодаря этой неврастении он ненавидел всякую работу. Когда он видел толстые папки с докладами, он прямо впадал в уныние. Затем, это был человек абсолютно не сведущий, по крайней мере в той области, которая подлежала его ведению».
МВД быстро развило бурную реформаторскую деятельность. Шла подготовка новой земской реформы (она предполагала отмену сословных курий и понижение избирательного ценза), проектов западносибирского, прибалтийского и польского земств, городовой реформы, проекта улучшения городских финансов. Думе был представлен правительственный законопроект об уравнении крестьян в правах с иными сословиями. Намеревались подготовить «в ближайшем будущем» реформу уездного правления (проект был завершён уже в начале мировой войны и предполагал усиление этого звена), после чего приступить к губернской реформе.
Вскоре он дал интервью «Le Temps», где впервые обрисовал свою программу. Министр объявлял себя сторонником «децентрализации управления», введения земства на окраинах, внутреннего контроля в ведомстве МВД борьбы с хулиганством и пьянством. Вместе с тем он неожиданно выступил за реформу печати, предполагая введение частичной предварительной цензуры. По еврейскому и польскому вопросам Маклаков не планировал никаких изменений. В результате эта программа вызвала в обществе смешанные чувства, с преимущественным привкусом горечи. В частном письме Николай Алексеевич писал о своей главной цели: «Моя мечта поскорее и покрепче починить, что можно в нашей внутренней жизни, для того, чтобы для наследника подготовить другую обстановку, чем та, в которой мы, благодаря предателям России, живём теперь».
После интервью французской газете становилось ясно, что главной задачей Маклакова было давление на оппозиционно настроенную общественность, а этого она простить не могла. Наиболее остро, разумеется, была воспринята маклаковская инициатива в отношении печати. Причём тут министр столкнулся не только с коллективным общественным протестом, но и с неприятием собственных коллег. На заседании Совета министров Маклаков отметил огромную, наравне со школой, роль печати в государственной и общественной жизни, но полагал, что вследствие извращённого толкования Манифеста 17 октября в сфере печати «водворилось полнейшее безначалие», а сама она «становится источником потемнения народного самосознания и одичания нравов». Проект предусматривал частичное восстановление предварительной цензуры: газеты должны были предоставляться в цензурное ведомство не позднее, чем за один час до выхода. Большинство Совета министров выступило против подобной инициативы. Министры отмечали, что введение предварительной цензуры противоречит указам 12 декабря 1904 и 24 ноября 1905 года и не будет принято думой. Кроме того, оно могло повлечь судебные разбирательства в отношении цензоров. Обер-прокурор Синода В. К. Саблер выступил также и против предлагавшейся Маклаковым общей духовной цензуры, которая «затруднила бы, несомненно, появление в свет философских сочинений на религиозные темы». В результате проект был взят на доработку, а позднее принят правительством в выхолощенном виде.
На посту министра провёл через законодательные учреждения свыше 150 законопроектов, в том числе о преобразовании полиции, о печати (с Уставом о печати), о преобразовании статистической части МВД, о 2-й всеобщей переписи населения. Неоднократно выступал за роспуск Государственной думы (в этом духе направил в 1913 году несколько писем царю).
Весной 1913 года её отношения с правительством достигли невероятного накала. Началась «министерская забастовка»: после нанесённого премьеру Коковцову личного оскорбления со стороны правого депутата Н. Е. Маркова 2-го министры в ожидании извинений просто перестали посещать палату. Накануне открытия Думы в октябре 1913-го Маклаков написал письмо императору. Министр предлагал выступить в Думе от имени всего правительства с предупреждением и ввести её в «законное русло крепкой рукой». В случае неповиновения, как отмечалось в письме, «это лишь приблизит развязку, которая, по-видимому, едва ли отвратима». Под «развязкой» понимались роспуск Думы, введение повышенной чрезвычайной охраны в Петербурге, подавление возможных беспорядков. Царь ответил Маклакову, что «приятно поражён» его предложением, поскольку сам хотел выступить с такой же инициативой. «Лично думаю, что такая речь мин. внутренних дел своей неожиданностью разрядит атмосферу и заставит г-на Родзянко и его присных закусить языки», — писал Николай II и добавлял: «Также считаю необходимым и благовременным немедленно обсудить в Совете министров мою давнишнюю мысль об изменении статьи учреждения Государственной думы, в силу которой если Дума не согласится с изменениями Государственного совета и не утвердит проекта, то законопроект уничтожается. Это — при отсутствии у нас конституции — есть полная бессмыслица! Представление на выбор и утверждение государя мнений и большинства и меньшинства будет хорошим возвращением к прежнему спокойному течению законодательной деятельности, и притом в русском духе».
Однако накануне царского письма правительство уже приняло несколько иное решение. 17 октября 1913-го (в восьмую годовщину манифеста) Совет министров обсудил вопрос о чрезвычайном положении и роспуске Думы. Премьер пребывал в командировке, и министры поддержали предложение. Проекты указов были высланы в Ливадию. В отсутствие Коковцова Маклаков решил не поднимать вопрос об изменении законодательного порядка. Глава МВД написал монарху объяснительное письмо, фактически предложив ему самому инициировать подобную реформу. 23 октября император начертал на журнале Совета министров от 17 октября: «Согласен. Срок созыва новой Г. Думы должен быть значительно отдалён». Было ясно, что дальше грозной резолюции это дело уже не пойдёт. Фактически весь план был, таким образом, дезавуирован.
В то же самое время Маклаков вступил в борьбу с московским самоуправлением. Он последовательно не утвердил избранных на выборах московского городского головы князя Г. Е. Львова, а затем — директора московских Высших женских курсов учёного-механика С. А. Чаплыгина и известного городского деятеля промышленника Л. Л. Катуара. 8 ноября 1913 года министр в письме императору предложил назначить (по закону это было возможно) городским головой члена Государственного совета Б. В. Штюрме-ра, известного своими правыми взглядами. Маклаков сообщал, что тот «уже приводил однажды в порядок тверское земство» и готов «взять на себя этот тяжёлый пост». Однако Николай II передал письмо Маклакова Коковцову, который был крайне раздражён и внёс вопрос в Совет министров. В результате на один год московским головой был назначен В. Д. Брянский с целью подготовки «правильных и желательных для Правительства выборов»29. С началом войны городским головой стал кадет М. В. Челноков.
После ряда неудачных шагов положение Маклакова в правительстве сильно пошатнулось. Сам он впоследствии признавался, что «ежечасно» встречал у своих коллег неприятие его курса. Назначение премьером И. Л. Горемыкина не привело к улучшению положения министра внутренних дел. Ходили слухи о его отставке. Однако в июле 1914 года в связи с рабочими беспорядками в столице Маклаков вторично инициировал план роспуска Думы. Состоялось заседание Совета министров под председательством царя. Обсуждались внешнеполитический кризис (11 июля был объявлен австро-венгерский ультиматум Сербии), рост забастовок и трудности проведения бюджета через палаты. В конце заседания Николай II поставил вопрос о роспуске Думы и превращении её в законосовещательный орган. Все министры, кроме Маклакова, резко возражали. Министр юстиции И. Г. Щегловитов, по собственному свидетельству, сказал царю, что считал бы себя изменником в случае поддержки этой меры. После таких слов монарх произнёс: «Этого совершенно достаточно. Очевидно, вопрос надо оставить».
С началом войны правительство пошло на значительное расширение сферы общественной инициативы для помощи фронту. Были созданы Всероссийский земский союз и Всероссийский союз городов (Земгор), получившие щедрое казённое финансирование. 25 ноября 1914 года в Совете министров обсуждалась записка Маклакова о необходимости установления государственного контроля за деятельностью Земгора. Министр объяснял такую меру отсутствием финансовой отчётности и политизацией деятельности Земгора. Однако сторонников у Маклакова не нашлось, и Совет, посчитав предложения Маклакова излишними, отверг их.
Всячески тормозил созыв Государственной Думы. Назначение Маклакова министром возродило надежды правых на восстановление исторически сложившегося русского самобытного государственного строя — Неограниченного Самодержавия. В новой должности Маклаков активно поддерживал монархическое движение. Однако из-за сопротивления либеральных сановников многого ему не удалось сделать. Глава правительства Коковцов мешал проведению жестких мер в отношении печати, препятствовал его политике выдавливания еврейского элемента из акционерных предприятий. Ему не удалось сменить либеральных губернаторов и добиться повсеместно проведения правого курса.
С самого начала против Маклакова ополчились думские октябристско-кадетские круги. Либералы ставили Маклакову в вину «цензурные репрессии», закрытие Вольного экономического общества, неприязненное отношение к Земскому и Городскому союзам. Используя любой повод, они даже обвиняли его в слабой борьбе с т. н. «немецким засильем». На аудиенции у Государя в мае 1915 М. В. Родзянко рекомендовал удалить Маклакова из правительства под лукавым предлогом, что он своей преданностью монархии может только поколебать Престол. Союзником думских либералов стало т. н. «столичное общество», которое с первых дней вступления в должность министра начало травить провинциального чиновника. В салонах его действия неправильно освещались и высмеивались. Знакомый не понаслышке с нравами столичной бюрократии товарищ министра внутренних дел П. Г. Курлов заметил, что «вести борьбу с испытанными в интригах бюрократами было не под силу доверчивому провинциалу». Но Государь длительное время отвергал самую мысль об отставке Маклакова. Однако противникам Маклакова удалось привлечь на свою сторону вел. кн. Николая Николаевича. Не желая обострять внутриполитическую ситуацию во время войны и стремясь к единению общества, Государь решил пойти навстречу пожеланиям либералов, и в июне 1915 Маклаков вынужден был выйти в отставку. По свидетельству А. А. Вырубовой: «Государь лично ему об этом сообщил на докладе. Маклаков расплакался… Он был один из тех, которые горячо любили Государя не только как Царя, но и как человека, и был ему беззаветно предан».
После отставки он получил 20 тыс. руб. на устройство квартиры и «оклад содержания, по званию члена Государственного Совета, в размере 18 тыс. руб. в год» (членом Госсовета он был назначен еще 21 янв. 1915).
Участвовал в Петроградском совещании монархистов 21—23 ноября 1915 года, на котором был избран в состав Совета Монархических Съездов.
Имел постоянные контакты и вел переписку с видными представителями правых организаций из провинции (наиболее интенсивно с К. Н. Пасхаловым и Н. Н. Тихановичем-Савицким). В 1916 — н. 1917 принимал активное участие в кружке правых А. А. Римского-Корсакова (А. А. Макаров, Д. П. Голицын, А. А. Ширинский-Шихматов и др.). Осенью 1916 на частном Совещании правых Маклакову предложили стать председателем Временного Совета Монархических Съездов (после отказа И. Г. Щегловитова), который должен был созвать в Петрограде в к. 1916 монархический съезд. Однако Маклаков отказался, у него были иные планы. В это время Государь начал вызывать Маклакова и советоваться с ним по поводу ситуации в стране. По поручению Государя он подготовил проект Манифеста о роспуске Государственной Думы, готовил проект изменения Основных Законов, что позволило бы навести порядок в государстве. 26 ноября Маклаков выступил в Государственном Совете с большой обличительной речью, которая была с одобрением встречена в кругах правых. Он говорил: «С самого начала войны началась хорошо замаскированная святыми словами, тонкая, искусная работа… Русскому Народу стали прививать и внушать, что для войны и победы нужно то, что в действительности должно было вести нас к разложению и распаду… Это была ложь, для большинства бессознательная, а для меньшинства, стремившегося захватить руководство политической жизнью страны, ложь сознательная и едва ли не преступная». Он заявил, что т. н. общество «делает все для войны, но для войны с порядком; оно делает все для победы, — но для победы над властью». Маклаков подверг жесткой критике политику уступок либералам. Он решительно опроверг лживые слухи, что правые добиваются сепаратного мира: «Это ложь. Мировое положение России, великой России для нас, правых, превыше всего. Оно дает ей право жить своей собственной, самобытной русской жизнью». Он призвал всех помнить о своем долге верноподданных: «Отечество в опасности. Это правда, но опасность испарится, как дым, исчезнет, как наваждение, если власть, законная власть, будет пользоваться своими правами убежденно и последовательно, и если мы все, каждый на своем месте, вспомним наш долг перед Царем и Родиной». «Московские ведомости» написали: «Картина, им нарисованная, верна до последних деталей». Заключительные слова этой исторической речи Маклакова оказались воистину пророческими: «С этой верой мы будем бороться и с этой верой мы умрем».
21 декабря, вскоре после убийства Распутина, Маклаков написал царю письмо, в котором призывал — во избежание новой революции — призвать Думу к порядку. Он напоминал, что в 1905-м внутренняя смута оказалась более грозным врагом, чем Япония. 1 января 1917 года Маклаков был удостоен ордена св. Владимира II степени. Вечером 8 февраля министр внутренних дел А. Д. Протопопов передал Маклакову желание императора о составлении текста манифеста о роспуске Думы. Оба министра, бывший и нынешний, вместе составили текст. Однако дальнейшего развития инициатива не получила.
Некоторые видные правые видели в нем «сильную фигуру», которая может подавить массовые беспорядки и восстановить порядок. В н. 1917 рассматривался правыми деятелями как кандидат на роль диктатора в случае начала революции. 31 янв. Н. Н. Тиханович-Савицкий писал, обращаясь к нему: «Скажите, Николай Алексеевич, откровенно, если бы у нас произошел мятеж посильнее 1905 с участием войск, Вы взялись бы усмирить его, если бы Вас назначить в это время опять министром внутренних дел. Есть ли у Вас план на этот случай? Не можете ли Вы узнать и указать мне нескольких военачальников, популярных в войсках, сильно правых, на которых можно было бы вполне положиться». 25 февр. 1917, явившись на заседание Совета Министров, Маклаков вместе с А. Ф. Треповым, А. А. Ширинским-Шихматовым предпринял попытку ввести осадное положение в Петрограде и спасти Монархию.
Во время Февральской революции 28 февраля 1917 года был арестован, при пешем сопровождении в Петропавловскую крепость чуть было не был растерзан революционной чернью. Н. Д. Тальберг передавал его собственный рассказ: «Нас вели по Шпалерной улице. Вокруг рычала озверевшая толпа, посылавшая нам ругательства, иногда ударявшая и подталкивавшая нас при полном равнодушии конвойных. Какой-то детина вскочил ко мне на спину и сдавливал ногами. Моя давно сломанная и постоянно напоминавшая о себе нога сильно болела. Наконец подошли к Петропавловской крепости. Перед самыми воротами кто-то ударил меня по голове; я упал, к счастью у самых ворот, откуда уже без сознания был внесен конвойными в камеру». В тюрьме он находился уже до самой кончины. Маклаков был одним из тех немногих царских министров, которые имели мужество на допросах в Следственной комиссии не отречься от своих идеалов. Он с достоинством возражал следователям Временного правительства: «Простите, я не знаю, в чем собственно я шел в своих взглядах против народа. Я понимал, что ему может быть хорошо при том строе, который был, если строй этот будет правильно функционировать… Я думал, что до последнего времени Россия не падала, что она шла вперед и росла под тем самым строем, который до последнего времени существовал и который теперь изменен. Я никогда не мог сказать, что этот строй был могилой для России, для ее будущего».
Допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства; 11 октября 1917 года переведен в больницу Конасевича, где содержался под охраной. на ул. Песочной в Петрограде, где с ним встретился служивший ранее под его началом Н. Д. Тальберг. В первые месяцы своего правления большевики еще играли в свободу, и Маклаков, пользуясь правом прогулок, даже посещал заседания подпольной монархической организации Н. Е. Маркова, которая пыталась организовать спасение Царской Семьи.
В августе 1918 года в преддверии неизбежного ареста лечащий врач устроил экс-министру побег из больницы, где он пребывал, но, не желая подвести больничный персонал, Маклаков вернулся, и 23 августа публично расстрелян ВЧК на Братском кладбище в Петровском парке в первый день после объявления красного террора. с еп. Ефремом (Кузнецовым), прот. Иоанном Восторговым, И. Г. Щегловитовым, А. Н. Хвостовым, С. П. Белецким и др. Свидетель преступления передавал, что палачи «высказывали глубокое удивление о. Иоанну Восторгову и Николаю Алексеевичу Маклакову, поразивших их своим хладнокровием пред страшною, ожидавшею их участью».
В правительстве Николай Алексеевич оказался «белой вороной». Он был таким же несистемным министром, как и его родной брат Василий — несистемным кадетом. Чистые руки, горячее сердце, хотя иногда и входившее в противоречие с ясным умом, выделяли Маклакова на фоне прочих бюрократов. Его положение определялось лишь личными симпатиями Николая II, однако для бюрократических реалий начала XX века этого было слишком недостаточно...